Публикации

Ситуация, когда мир за порогом дома кажется пугающим, чужим или просто неуютным, знакома многим. Длительный декретный отпуск, восстановление после депрессии или травмирующих событий, профессиональное выгорание или просто затянувшееся уединение - всё это может привести к потере социальных навыков и страху перед контактом. Возникает парадоксальная ситуация: потребность в общении и полноценной жизни есть, но сил и смелости выйти наружу не хватает.

Одна из самых болезненных и, к сожалению, знакомых многим жизненных ситуаций - это попадание в затяжную «полосу неудач». Кажется, что мир ополчился, а любые попытки что-то изменить приводят лишь к новым проблемам. Выход из этого состояния возможен, но он требует честности с собой и смены жизненной стратегии. Важно сразу разграничить понятия: мы говорим о неудачах, которые являются следствием наших действий или бездействия, а не о трагических событиях, не зависящих от нас (например, смерть близких). Работа с горем и потерей требует иного подхода.

Человек провёл встречу, вышел, сел в машину и всю дорогу домой думал о том, как он выглядел: правильно ли сказал, не слишком ли резко, что о нём подумали. Встреча закончилась, а мысли продолжают крутиться и оценивать, оценивать, оценивать. Может ли это быть полезно? Только на будущее. Но большинство людей не делают анализ «на будущее», а застревают в этом самокопании, критикуя себя или переживая за влияние этой встречи на дальнейший ход дел.

За этим стоит неосознаваемое желание знать, что думают о тебе другие люди, и сделать так, чтобы они думали то, что ты хочешь, влиять на их мнение. Почему это происходит?

Человек несколько лет работает над собой, читает психологические книги, покупает курсы, ходит к психологу, меняет привычки, но в момент сильного стресса остаётся прежним, ничего не меняется. Можно ли изменить характер? И да, и нет.

Мало какой термин в нашем языке настолько оторван от действительности, как название Министерства культуры. На самом деле названное правительственное учреждение занимается преимущественно финансированием искусства и кормящейся вокруг него «творческой» тусовочки.

Культура же - это совокупность всех норм поведения, которые практикуют люди в конкретном обществе. И потому у неё столько аспектов: культура быта, культура производства, культура труда, культура усилий, физическая культура и так далее.

Раньше горизонт человека был ограничен расстоянием пешей прогулки. Портниха шила для своей улицы, знала каждого заказчика по имени и знала, к какому случаю нужно платье. Пахарь передавал поле сыну. Быть «полезным здесь и сейчас» было и естественным, и достаточным.

Сегодня весь мир умещается на ладони. Мы видим тысячи жизней и сотни историй успеха одновременно, в одной ленте: предприниматель, который в 25 лет основал компанию с миллионным оборотом; художник, за которым следят 400 тысяч человек; учёный, чьё открытие цитируют по всему свету.

Многие люди сейчас оказываются в ситуации, когда мир вокруг трещит по швам, а ответа на вопрос «как жить дальше» нет. Привычные опоры шатаются: то, на что рассчитывали, перестаёт работать, то, что казалось устойчивым, оказывается ненадёжным. И вместе с внешней предсказуемостью перестаёт работать внутренняя система координат, по которой человек сверял своё направление.

Тревога есть, но приложить её не к чему: нет конкретной угрозы, которую можно устранить, нет решения, которое успокоит. Человек ищет, на что опереться, и тогда любое решение (куда вложить силы, стоит ли менять работу, как выстраивать отношения с детьми) повисает в воздухе, потому что он не знает, опираясь на что его принимать.

Развод закончился: документы подписаны, вещи разобраны, совместный быт разделён. Острая фаза позади. Но женщина, которая через это прошла, обнаруживает, что облегчения нет. Есть странная пустота и ощущение, что она должна уже куда-то двигаться, а сил на это нет. Она знает, что нужно делать: восстанавливать себя, выстраивать новую жизнь, возвращаться к тому, что откладывала. Знает и не делает. День проходит, потом ещё один, и каждый вечер она засыпает с ощущением, что снова упустила что-то важное.

В кризисе энергия утекает на то, что человек не может контролировать, и поэтому её не хватает на то, что ему доступно. Мировая экономика, чужие решения, поведение других людей, неопределённость завтрашнего дня - всё это реально, давит и находится за пределами того, на что один человек способен повлиять. Пока внимание направлено на неуправляемое, силы расходуются без отдачи: человек устаёт, но ничего не меняется. Разворот происходит в тот момент, когда он обнаруживает, где заканчивается его зона влияния и где начинается то, что ему доступно.

Запросы на работу с эмоциональными срывами, прокрастинацией и хронической усталостью среди самых частых, с которыми человек приходит к психологу. Он приходит с ощущением, которое трудно сформулировать: знает о себе достаточно, объяснений накоплено много, а жизнь всё равно не складывается, поскольку разрыв между пониманием происходящего и корректировкой действий не закрывается никакими знаниями о себе. И дело здесь не в мотивации или силе воли, а в физиологии.

Когда клиент на приеме психолога впервые позволяет себе заплакать так, как не плакал с детства, что-то в терапевтическом пространстве меняется, и не всегда в ту сторону, которую многие предполагают. Человек обнаруживает в себе переживания, которые долгое время были недоступны: беспомощность, страх, острую потребность в защите. Найденное настолько ценно после многих лет психологической замороженности, что двигаться дальше незачем: здесь тепло, здесь можно быть уязвимым, здесь наконец разрешены переживания, прежде запрещённые. И тогда личная терапия или терапевтическая группа становится средой, в которой это состояние можно удерживать годами.

Люди, которые мечтают о другой жизни, мечтают о том, что они получат на следующем уровне. О том, что придётся отдать, думают реже, и когда плата наступает, обнаруживают, что не были к ней готовы: ни к тому, как именно это устроено, ни к тому, сколько это на самом деле стоит. И этот разрыв, когда человек с ним сталкивается, часто становится самым трудным моментом всего перехода.

Он читает много и думает самостоятельно (так он про себя знает), и при этом уже несколько лет живёт внутри картины мира, которую кто-то другой выстроил для него по кирпичику. Это история о том, как работает восприятие в условиях, когда среда последовательно формирует то, что кажется реальностью. Среди людей, которые попадают в информационные пузыри и остаются в них годами, немало образованных, читающих, рефлексирующих. Последние несколько лет вытолкнули этот механизм на поверхность: и в российском медийном пространстве, и в западном либеральном дискурсе обнаружились целые сообщества думающих людей, живущих внутри конструкций, которые управляли их восприятием реальности, пока они были уверены, что воспринимают её самостоятельно.

Естественное развитие жизни, которое китайцы зовут термином «Дао», в долговременной перспективе всегда побеждает любые искусственно созданные конструкции.

Так обстоят дела в грубой физической действительности, где все человеческие сооружения разрушаются без регулярного обслуживания и ремонта, и ровно так же происходит в рамках социальных процессов.

Психолог узнаёт этого человека быстро. Он говорит о теле с тихой усталостью, как говорят о хронически неудобном жилье, из которого некуда переехать. Тело нужно кормить, лечить, выгуливать: оно требует ресурсов и периодически подводит. Зато ум - это другое. Ум - это он сам.

Бывает так, что в отношениях, дружеских или тех, что на грани чего-то большего, один человек постепенно теряет интерес к другому. И дело может быть не в ссоре, не в обиде и не в том, что кто-то поступил плохо. Просто в какой-то момент обнаруживаешь, что мысли этого человека, его взгляд на вещи, то, чем он делится, перестали находить в тебе отклик. Раньше, возможно, на это закрывали глаза, думая, что это не главное, или компенсировали другими качествами. Но теперь раздражение копится, отвечать на сообщения и общаться становится всё тяжелее, а паузы в общении превращаются не в передышку, а в облегчение.

Как главный редактор «Русской психологии» и ректор Новой Русской Школы Психологии, этой статьёй я открываю новую рубрику журнала - «Образ будущего».

В 2024 году Институт социально-политических исследований РАН обнаружил, что общего образа будущего в России нет. Россия будущего выглядит по-разному у каждой социальной группы: бюджетников, предпринимателей, молодёжи, пенсионеров. Годом раньше социологи фиксировали: запрос на идеологию, способную объединить общество, огромен, и при этом никто из опрошенных не способен её предложить. Преобладающее ожидание, которое выявило то же исследование, - потребность в тишине: не развитие и не движение, а отсутствие тревоги.

Если вы однажды выходили из тяжёлой ситуации, вы могли обнаружить, что жизнь изменилась, а состояние осталось прежним. Внутри всё та же усталость, тревожное ожидание, ощущение, что радоваться незачем и поводов для этого нет. Вы сделали всё правильно, и недоумеваете, почему внутри ничего не изменилось. Часто это трактуется как депрессия, неблагодарность или нежелание меняться: психика между тем выработала устойчивые способы функционирования в тяжёлых обстоятельствах, и они продолжают работать независимо от того, что обстоятельства сменились.

Эти способы помогли выжить, и они продолжают работать, даже когда необходимость в них отпала.

Когда один человек, планируя и совершая действия по отношению к другому, не берёт в расчёт, что у того есть собственные потребности, желания и воля, он обращается с ним как с предметом. Чаще всего из привычки: именно так с ним самим обращались те, кто его растил.

За объектным отношением всегда стоит внутреннее решение: этот человек чем-то хуже меня. Хуже, значит его состояние можно не учитывать. Его несогласие можно игнорировать. Его боль можно не замечать.

Люди, которые занимались практиками осознанности в спокойное время, в кризисе нередко бросают их первыми: «сейчас не до этого», «слишком много всего происходит», «это не работает, когда по-настоящему плохо». Парадокс в том, что «по-настоящему плохо» и есть то место, где осознанность либо есть, либо её нет, и где разница между двумя этими состояниями становится ощутимой как качество повседневной жизни, а не как предмет размышлений о природе психики.

В осознанном сновидении человек спит и одновременно знает, что спит. Это знание меняет его отношение к тому, что происходит во сне: кошмар остаётся кошмаром, но человек в нём не захвачен им целиком, он осознаёт происходящее и способен им управлять. В обычном сне такой позиции нет: сон управляет человеком, а не он им. Этот же механизм работает в кризисе.

Два человека с сопоставимыми внешними обстоятельствами выходят из кризиса в разных точках, и объяснение этой разницы обнаруживается в навыке, который у первого был сформирован задолго до того, как он понадобился. В спокойное время этот навык ничем себя не выдаёт: человек функционирует, держит темп, справляется с нагрузкой, и у него, и у окружающих складывается ощущение устойчивости, которое кризис проверяет с методичностью, не оставляющей места для самообмана.