Терапия голосом. Интервью с Надин Ревозян
Нина Рубштейн: Сегодня я хочу познакомить вас с моим учителем и наставником по вокалу и вокалотерапии, и мы будем обсуждать, что такое голос, почему он так важен и почему с ним так сложно бывает многим людям, чем это обусловлено, и что это дает нам, когда мы начинаем раскрывать свой голос. Что такое голос?
Надин Ревозян: Голос - это уникальный инструмент по самоналадке, если говорить языком старинным или музыкальным. Лад - музыкальное слово. Если говорить языком современным, то это инструмент по вибрационной гармонизации себя. Через звучание, пропевание, выпевание своих чувств человек мог буквально как музыкальный инструмент настроиться на нужный лад. И мы часто и до сих пор говорим: - Что-то я расстроилась или что-то я негармонична. Человек, по сути - вибрационная струна, как и всё живое, он имеет вибрационный лад. И когда с нами что-то происходит в жизни, мы расстраиваемся буквально, если представим гитару или скрипку, струна провисает, и она уже не звучит в гармоничном ладу. Но если с инструментом мы механически подкручиваем, то голос не за что потрогать.
Нина Рубштейн: Правильно ли я понимаю, что все люди могут петь?
Надин Ревозян: Да. Если нет физических недугов, например, человек глухонемой или что-то случилось с голосовыми связками, операция или болезнь, он потерял голос.
Нина Рубштейн: А почему не все поют?
Надин Ревозян: Если мы обращаемся к традициям старины, почитать воспоминания исследователей, этнографов, в которых они записывали встречи с деревенскими жителями, песнопение сопровождало буквально весь день, любое занятие. Если человек не пел, он считался больным.
Но в современном мире мы живем совершенно по другим канонам. У нас очень много запретов, “прилично-неприлично”. С одной стороны, это необходимо, чтобы мы могли социализироваться и как-то уживаться в таком тесном пространстве, в многоэтажных домах, городах. Но есть в этом и своя побочка: эта этика стала в какой-то момент чрезмерной и перешла в стыд. Если я буду ехать в автобусе и петь, идти по улице петь, то я буду странненько выглядеть. Изменились условия бытования.
Нина Рубштейн: Я вспоминаю свое обучение на балетмейстерском факультете, где мы на первом курсе очень плотно изучали этнографию, о том, что любая песня звучит как обряд, и она сопровождает какую-то деятельность. Сейчас все иначе. Есть праздничные и застольные песни, есть эстрадные песни, но их можно не всем петь, надо заплатить за действо. Есть еще торжественные песни и траурные песни. Но раньше были песни, которые сопровождают труд, воспитание ребенка. Что это дает, когда мы сопровождаем звучанием какой-то процесс?
Надин Ревозян: Гимны, патриотичные песни остались, когда мы вместе, мы как общество и это разрешено, и приветствуется.
А вот все, что касается индивидуальной самоправки, самонастройки почему-то ушло в тень. Человек, который может сам себя настроить, не в такой степени нуждается в обществе. Человек старины имел мировоззрение «я есть часть всего, а все есть единое». А современный человек совершенно другое мировоззрение, к сожалению, имеет: я есть, а все остальные - это другие, и все от всего отдельно. И вот этого собратства, сообщества мы не имеем. Через общее пение внутренний код срабатывает, что это хорошо, человек получает ощущение, что “я - часть большего”. Мне кажется, для психики это очень важное состояние.
Нина Рубштейн: Я вспоминаю, что у нас в семье очень было принято петь во время работы. Так получилось, что я родилась у мамы в 42, то есть между мной и ее поколением не было еще одного промежуточного, она мне почти как бабушка была. И я непосредственно получила через поколение некоторые знания и чувствования, которые мне передавались через воспитание. Когда вся семья садилась за какой-то общий физический труд, неважно, мы делаем ремонт или мы перебираем фасоль, потому что в 80-х и 90-х мы сами выращивали урожай, сами его перебирали, употребляли, консервировали.
Когда мы садились за эту совместную работу, мама рассказывала легенды, шутки, истории, предания, сказки и песни. Мы пели вместе. Мама запевала, и мы вместе с ней. Это было такое удовольствие! Это была замена того, что сейчас называют коллективной медитацией.
Это ощущение полного взаимного единения, которое напитывает силой на телесном уровне и создает общий резонанс, что важно.
И танцы, и песни - обрядовая вещь. Потому что обряд - это способ прожить какое-то событие. Прожить его таким образом, чтобы оно в результате дало позитивный опыт, каким бы оно ни было, чтобы оно в любом случае дало позитивную силу и развитие этому племени.
Если это какие-то негативные события - горе, мор, война, оставшиеся в живых или трудящиеся в том, чтобы спасать тех, кто не может, помогать раненым, больным, собираются вместе для того, чтобы пережить совместно усталость от труда, пережить боль, печаль и горе и настроиться на будущее, объединиться, чтобы продолжать жить и продолжать его выстраивать.
Надин Ревозян: Совершенно верно. Ведь многие такие чувства очень сложно даже словами передаются. Если я приду в компанию, группу и скажу: “Я переживаю сейчас очень трудный момент в своей жизни”. И все такие: “Ну, мы сочувствуем тебе, ну посиди” - это никак не распаковывает это чувство и не дает ничего человеку, и группе никак не дает помочь. Но если я начинаю через звук, через телесно-чувственное состояние это выпевать, то ко мне гораздо легче присоединиться всем остальным в этой песне.
И это будет как раз групповая помощь. И я чувствую в этой песне, во-первых, что есть разрешение выпустить это. Иногда это очень тяжелое чувство. Или, например, очень стыдное состояние.
Они же все образные, заметьте, песни старины, они же напрямую не пелись - “я в горе, я лежу, рыдаю”. Нет такого. Это какая-то всегда очень образная история: “пошел ворон пить, да не напился”.
И мы сейчас не понимаем, ну что такого? Ну пошел, не напился. Что за трагедия? А для наших предков это был язык, язык образный, который работал не на уровне головы, а на уровне души. И тогда появлялась вот эта синхронизация, как сейчас любят говорить, синергия, чувственная звуковая волна, она буквально вымывала это чувство и отпускала его.
Чувству очень важно проявиться, но вербально бывает это невозможно сделать, этого недостаточно.
Нина Рубштейн: Поэтому так цепляют коллективные проекты. Когда смотришь на Ютубе видео, как иностранцы слушают наши коллективные проекты, когда из разных уголков России какую-то русскую песню поют. И полиэкран из большого количества окошечек разных музыкантов и певцов, кто исполняет вместе эту песню. Это прошибает!
Надин Ревозян: Прошибает. Мы уже давно живем в этом состоянии разделенности всего от всех. Но вот то, о чем вы говорите, это буквально вскрывает наш код. Он никуда не делся. Поэтому мы сейчас можем разворачиваться вперед в прошлое, и начать изучать.
Когда я заходила на эту территорию, не “тритатушки”, псевдо-фольклор, а вот настоящий такой сермяжный фольклор, я ни одного слова не понимала. Особенно, если поет несколько человек - там очень сложные лады, которые для меня, например, хорошо темперированного клавира, непонятны, у меня мозг вставал. И тогда я пошла обучаться.
И сейчас в обучении, мне очень это нравится, где великолепный мастер, сама певица такого аутентичного фолька очень подробно, нежно и бережно объясняет, по каким законам выстраивалась мелодика, какие звуковые вокальные конструкции включались, что такое огласовка, дефтонги. Боже я начала открывать для себя такое удивительное. Мы-то к чему привыкли? Что фольк - это что-то простенькое. И нам сейчас приходится приложить усилия, чтобы начать разбираться, что это за язык.
Это не так, как идти на сольфеджио и учить эти бемоли. Здесь я с удовольствием открываю следующий урок и просто наслаждаюсь. Да, вкладываюсь сильно, но я кайфую, мне это нравится. И потом мне нравится слушать эти песни, которые для меня уже становятся доступными.
Нина Рубштейн: Но насколько я знаю по своему опыту, ваши ученицы, выбирают какие-то свои песни, и их проживают. Некоторые песни сначала петь очень трудно, перехватывает дыхание, текут слезы. Вспомнила свой опыт. С чем это связано: какие-то песни легко поются, а какие-то так сложно? И почему именно эти песни люди выбирают?
Надин Ревозян: Да, это как раз относится к потребности психики разгрузиться через звук.
Допустим в какой-то период жизни мы как-то покалечились психологически и нас стало недоступно такое потрясающее чувство, как доверие, без которого очень сложно жить, потому что мы замираем и становимся “снегурочками” такими. И мы привыкаем, у нас образуется свой алгоритм жизни, мы как-то обживаемся вот в этой “снегурочке” внутренней. Но душа с этим совершенно не согласна, потому что душа хочет быть живой, она хочет чувствовать себя, других людей, природу, процессы жизни. Все чувствовать, ей это интересно. Поэтому она так потихонечку изнутри пальчиком скребет, чтобы ее выпустили. И если мы не настолько оглохли в этом оледенении, чтобы совсем себя не слышать, и осознанно или неосознанно, но сочувствуем себе вот такой, заледенелой, то мы ищем варианты. Кто-то идет на терапию, кто-то идет к какой-то практике телесной. Я иду по голосовой теме.
Я вижу, что интуитивно люди выбирают те песни, которые им помогут этот лед растопить. По сути это голосовая терапия, которая и в фольке всегда была,, это огромная система, которая работает.
Я замечаю иногда такие причудливые вещи. Женщина бизнес-вумен, у нее очень большие проекты, и она всегда приносила мне песни Георгия Лепса. Пела, плакала потом говорит: “Что это такое, почему? Что со мной происходит? У меня все хорошо, у меня семья. А такие песни, где вот на разрыв аорты, я три дня потом на пустырнике. И я каждый раз думаю, я больше не приду, нафиг мне это надо, зачем я так себя раскачиваю?”
Я ей объясняла, она вроде бы понимала, но периодически брала паузы, потом возвращалась и опять с Георгием Лепсом или с чем-то таким, причем мужской репертуар, например, “Я люблю тебя до слез” Серова. И в конце концов, через сколько-то лет, она мне озвучила то, что я буквально сказала ей на первом уроке. Она говорит: “Я поняла, зачем я это делаю. Мне легче”. Вот столько времени требуется, чтобы этот лед растопить.
Иногда требуется несколько заходов. Первый лед растопил и потом организм говорит: “Все, для меня too much это все, давай возьмем паузу и немножко побудем простым человеком, чуть больше чувствующим, чем в прошлом году”. Человек отдыхает, а потом делает следующий заход, и так поэтапно.
Нина Рубштейн: Я заметила по себе и по тем ученицам, которых я знаю - они наши общие ученицы, что мы берем очень часто песни, связанные с прохождением каких-то непройденных женских инициаций, когда не успела побыть девочкой. Причем в разных ипостасях девочка. Девочки же разные бывают. Бывают шаловливые, бывают кисейные. А женщина - это существо, как мне кажется, которому важно прожить самые разные роли в каждом возрасте, чтобы богатство было внутреннее. Потому что потом, когда я вызреваю, и мои дети, и мои ученики получают больше, когда я сама большую палитру способна освоить. И пропеваются роли, которые не были прожиты. Девочки, девушки, женщины. Или, например, пропеваются роли, в которых я могу почувствовать себя дочерью, женой, невестой. В современном мире очень многие роли просто перечеркиваются. Иногда это по какой-то причине запрещено или немодно. Или так не сложилась жизнь.
Почему это так важно? Почему мы берем эти песни бессознательно?
Надин Ревозян: Вот эта цепочка девочка, девушка, женщина, зрелая женщина, мудрость, которую я ощущаю как вообще бесполость, можно сказать, мудрая старуха - это закон развития человека. И если где-то в этой цепочке звено не дозвенелось, не дозамкнулось, не доросло, то следующее звено куда крепить? Не происходит выстраивание цепочки. Из девушки не вырастает звено женщины. Но психика как-то все равно компенсирует. Когда я обнаружила вот эти недозвенья в себе, то я назвала это “девочка”, а потом “недодевушка” и “особь женского пола”. И я вижу это сплошь и рядом. Внутренне мы, причем, догадываемся об этом, что какое-то звено у нас не дозвенелось. И тогда мы это компенсируем каким-то внешним поведением, одеждой. Очень много женщин я вижу, “особей женского пола”, извините за циничное звучание, которые играют в бизнес-вумен - костюмы, манера разговаривать дерзкая, или вечная девочка - шапочки детские, какие-то там значочки. Тонкий голос, такая позитивная не пойми сколько лет. Или просто реально особь, которая не припудривает себя никак внешне и это просто брюки, куртка, отсутствие каких-то аксессуаров. Человек среднего пола.
Но психика полноценно функционирует, когда в полной цепи на каждое звено подаётся для каждого возраста новый пакет опций.
А что такое быть девочкой? Девочка - творчество, доверие к миру, очень много вдохновлённой энергии, удивления. Вау, мир для меня! Девушка - это уже сексуальность. Новый пакет подаётся. Сексуальность.
И вот к девушке небесной, чистой, добавляется бывалая баба, женщина, которая уже твёрдо стоит или учится стоять на ногах, быть мамой, быть женой, умеющая кому надо на орехи раздать. И все это санкционировано, если звенья правильно сомкнуты. Я не испытываю тогда постоянных сомнений: так ли я сказала, так ли я повела себя. Это внутренняя устойчивость.
Нина Рубштейн: Да, ощущение цельности. Замечательная, потрясающая вещь, которую я обнаружила, фоном начала проявляться в моей жизни. Когда переходишь уже в зрелый возраст, после 40, появляется потребность, желание и право заходить, открывать дверь грудью и устанавливать свои правила. Потому что я уже имею права, я уже в этой жизни ни перед кем не преклоняюсь, ни у кого разрешения не спрашиваю. И для женщины, которая чувствует за собой это право, будучи зрелой, из второй половины жизни не исчезает радость, не исчезает удовольствие, вдохновение, появляется другое поле деятельности просто.
Но женщина, которая не перешла в женщину, а по возрасту она начала увядать биологически, начинает пугаться старости, бояться страшно, она пытается остаться в девушке, хотя это уже невозможно. Перерождения, трансформации не происходит, не приходят новые ипостаси, которые она проживает своей жизнью. И она, как ни парадоксально, очень быстро увядает за счет внутренней борьбы. Но если я наполняюсь жизнью своей следующей ипостаси, если я прохожу эту трансформацию, я снова ягодка во всех смыслах этого слова. Я снова наполнена соком, жизнью, радостью. Исцеляются мои заболевания, которые накоплены были за жизнь, происходит новая трансформация, перерождение.
Надин Ревозян: Совершенно верно.
Нина Рубштейн: И так, соответственно, в каждом возрасте. Но если мы не проходим эту трансформацию, эту перемену, мы держимся за предыдущие. И как правило, это связано с тем, что нет понимания, чувствования, знания и примера, как это может быть по-другому. Потому что для многих, если женщина переходит в статус зрелости, когда она уже может этой клюкой всех разгонять, она уже сразу старуха. А вот чтобы при этом клюка была волшебной палочкой, чтобы она при этом была царица, такого не сильно много, очень мало примеров.
Надин Ревозян: Да, совершенно верно. В старине была инициация через ритуалы, через обряды: девочка, девушка, девушка-невеста, жена. Чтобы перейти в женщину, что-то в ней должно умереть, тогда освобождается место для файлов: ” Что такое женщина”. Это всегда большая нагрузка на психику. И поэтому происходили общинные песни, ритуалы, обряды и девушка прощалась с чем-то, вместе с другими это происходит легче, в общем действии. Для меня было удивлением, когда еще в юности у нас факультатив был фольклора на вокальном отделении, я все думала, зачем эти песни? То есть, девушка замуж выходит все рыдают, все плачут, что это за радость такая?
И сейчас я уже хорошо понимаю, что это возможность заранее предусмотреть, какая может быть семейная жизнь - дать этот файл, что бывает по-разному. Но с тобой все нормально. Подготовить психику, что бывает по-разному, но это не значит, что с тобой что-то не то. Через все эти практики я восстанавливала эту цепочку, потому что психика иначе вынуждена искать компенсацию, и она рядышком построит вторую цепочку, где слово “женщина” будет означать старость.
Мы переехали в города, разрушены вот эти естественные переходы, инициации. И поэтому мы решаем этот вопрос, как можем - через такие песни допеваемся, дорастаемся.
Нина Рубштейн: Ну, какое сладкое слово «женщина». Когда мой муж меня так называет, он как-то вкусно это говорит. Но многие женщины, к сожалению, этого не чувствуют. Но здесь большое значение имеет тело и анатомия. То чем мы занимаемся с вами на занятиях - очень много занимаемся анатомией. Почему так много значения и большая часть работы именно с анатомией? И есть разные стили же вокальные, которые подразумевают как бы разную анатомию.
Надин Ревозян: Ну, как вы знаете, я прошла все возможные, наверное, этапы. Академический вокал, эстрадный вокал, джазовый вокал. И сейчас уже аутентичный вокал. И почему так много анатомии? Наши отношения с голосом - это отношения с собой, со своей физиологией и отношения с другими.
Если я нахожусь в мировоззрении, условно, старины, я есть часть всего, а все есть единое, то у меня естественным образом отношение к голосу, как явлению божественному. Я его ощущаю как нечто, в хорошем смысле отдельное, вставленное в меня, некое такое явление звуковое. А если я нахожусь в парадигме, что всё от всего отдельно, и я вынуждена всё время тревожиться о своей персоне, я голос не могу воспринимать как партнера удивительного, волшебного. Я его воспринимаю как либо что-то чужое, либо как «я хозяин, ты раб». То есть, не как партнер. Потому что я никому не доверяю. И в том числе себе. И в том числе голосу. Поэтому, как меня учили, я вырабатываю инструменты принуждения голоса, и у меня есть какой-то файл эталонный, как я должна петь. И я не интересуюсь вообще, у меня голос-то вообще какой. Вот я придумала, что я буду петь как Мирей Матье, а голос у меня, например, как у Зыкиной. Я говорю “нет, меня это вообще не волнует, давай-ка Мирей Матье!”.
И начинается насилие, по сути. И организм, куда ему деваться, вырабатывает под эту перестройку некую компенсаторную систему. Выглядит это как? Чтобы наглядно было понятно. Вот у меня есть кошка, и у меня задание, чтобы я как-то с ней взаимодействовала, и она издала звук.
У меня два варианта.
Первый - если я иду из разделенности, недоверия, я просто сожму ей хвост. И она издаст звук.
Второй - если я иду из партнёрства, то есть я буду искать с ней контакт. Я буду её кормить, я её буду любить, гладить. И через какое-то время она замурлыкает. Это два совершенно разных вида взаимодействия с миром и с собой.
Если я так отношусь ко всему, что не я, так я на самом деле так же и к себе отношусь. Я не принимаю своей природы, я не хочу выяснять вообще, какая я. Я хочу, чтобы я была какая-то, которую я себе придумала. И под этот образ я начинаю биться, рубиться об жизнь, все время что-то исправлять, изменять, и вся жизнь превращается в битву.
И тогда голос - спела как на заводе три смены отпахала.
Образование это компенсаторной системы происходит определенным образом. Она жимовая. Вот как я сжимаю хвост у кошки, так же я сжимаю шею. Я не хочу узнавать, как мне устроить свою мышечную систему, чтобы голос, как божественное явление, свободно потек, как вода. Я его сожму, и какой-то звук у меня будет.
В общей сложности у меня было 10 преподавателей. Я интуитивно понимала, что да, я могу петь, да, вроде как прилично. Но у меня не было вот этого ощущения, которое сейчас могу назвать - волшебного танца со звуком, волшебного танца с собственным голосом. Когда я сижу, я располагаю себя так, чтобы этот партнер, мой голос, свободно мог показать себя, свободно звучать.
И тогда я потихоньку начинаю ломать это устойчивое ощущение недоверия. Бессмысленно воздействовать на мир, на других людей, на партнера, если конфликт недоверия - во мне. Это не быстро, там много старых программ начинает алармить: “давай вот как раньше, классно же убивались, мучились, ну, так и букет цветов получали на концерте, это же круто!”
А я не выбираю больше это. Момент сложный, когда происходит сброс настроек: ты еще не поешь парно, в партнерстве с голосом, но уже не поешь как раньше. Важно здесь не испугаться. Я объясняю всегда ученикам, что сброс этих настроек необходим. Это как из тюрьмы ты идешь по коридору на красивую веранду с видом на море, горы и чистое небо. И этот коридор необходимо пройти. И одна из моих задач - поддержать человека на этом пути, объяснить ему, показать, на своем примере, что это нормально.
И тогда мы начинаем вспоминать, разбираться, исследовать, как же в этом состоянии поддержать мышечно себя. И таким образом я стала придумывать, собирать, складывать систему, при которой голос звучит свободно.
Нина Рубштейн: То есть, вот эти все мышечные упражнения, которые мы делаем на занятиях, их цель - это переучить систему анатомическую управлять, работать с голосом.
Надин Ревозян: Да, да. Если я пою песню на жиме, на компенсаторике, сказать, чтобы я не справилась, нельзя. Но кому это интересно? Это никак не затрагивает, не задевает. Если я выхожу на биологическую систему, это совершенно другая история. Тогда понятно зачем голос нужен. Я через голос поднимаюсь к той высокой части и себя, и мироздания, в котором я себя чувствую благодатно. Вот наше состояние благодати, чувствование себя, мира, других. Тогда я начинаю и вас видеть в благодати, и другого человека, и все живое. Одухотворенно звучащий одухотворяет все, с чем он начинает взаимодействовать.
Нина Рубштейн: А есть еще разница между анатомией разных стилей. С чем это связано?
Надин Ревозян: Академический вокал, европейская школа, итальянская, поется на низкой, гортани, пение на зевке, и все остальные манеры, жанры музыкальные - они близки. Если мы восстанавливаем биологически правильно, удобно, природную технику, то она является базой для всех остальных жанров. Единственное, что вы слышите разницу - это мелодии разные, культура разная. И к джазовому приему я немножко поднимаю мягкое нёбо. В народном вокале высокого потолка не нужно. А вот в джазе я чуть-чуть добавляю потолка, то есть нёба. Это понимание, что мне повысить, понизить - язык, нёбо, гортань. Но база биологически правильная, природная, она одна.
Нина Рубштейн: И, насколько я понимаю, еще есть понятие о приличных и неприличных звуках. Как звучать прилично, а как звучать неприлично. Неприлично жаловаться, неприлично стонать. Неприлично зевать, неприлично кричать, неприлично быть надменным, неприлично быть наглым. Дерзким тоже быть неприлично. Уверенным в чем-то быть неприлично. Хотя это и модно, но одновременно с этим внутри очень глубокий пласт консервативный такой, что это тоже неприлично.
Почему многим людям, которые хотят проявлять себя, ярлыки вешают - они все нарциссы или истерички обязательно, и им трудно внутри себя часто позволить себе публичность, страшно. Хотя у них энергия такая, что им нужно публично выступать, потому что иначе их порвет на куски. Им нужно своей энергией делиться. И эти все запреты очень сильно мешают.
Быть уверенной в себе, имеющей право делать то, что я делаю, особенно в каких-то очень уязвимых вещах, это прямо спазм, сложно разжать челюсти. Например, быть в полной уверенности, что я имею право любить так, как я люблю, со всем сердцем, с полным погружением, на тысячу процентов, исчезая в этой любви.
Или что я имею право идти к своему мужчине и говорить: “Да мы с тобой навсегда, какие могут быть сомнения?”. Как будто бы это не я должна решать.
Или что я имею право хотеть быть женой. Это же так не модно. Не современно.
Огромное количество таких вещей, которые связаны с уязвимостью, быть уверенным в себе и в праве проявлять эту уязвимость, переживать счастье быть таким: открытым, уязвимым, любящим, как будто бы запрещено буквально на мышечном уровне.
Надин Ревозян: Вообще в основе женского вокала лежит стон, а мужского - рык. Когда я первый свой тренинг организовала,, думаю, сейчас мы постонем, и у меня огромный материал. И мы застряли так часа на два. И я была потрясена тем, что люди не могут стонать. То есть у людей спазмируется шея, смыкаются зубы, истерика начинается, колоссальный протест. И я помню, столкнулась - я еще была начинающая - с неразрешимой задачей.
Зевок тоже неприличный. Один из инструментов начать работать с гортанью - это раззеваться. Причем не имитировать зевок, а именно раззеваться. Зевок расслабляет гортань, опускает ее, грамотно собирает наш язык, поднимает мягкое нёбо. Это эталонная история для того, чтобы почувствовать, что такое свободный звук. И с этим тоже проблема - люди стесняются зевнуть.
Если я пою любое не очень тихое произведение, неважно в каком жанре, мне необходимо быть дерзкой, потому что звук тогда, голос, он без меня не может это делать, без моей настройки.
Я говорю некоторым ученикам: “Ты взяла песню такую - эгегей. Ты выходишь вдвоем на сцену с голосом, начинается проигрыш, ты говоришь: “Начинай, а я пока в буфет сбегаю. Давай ты это сделаешь за меня, голос, будь дерзким”.
Это один из популярных запросов - женщины хотят петь, чтобы у них появились низкие красивые ноты. Красивая нота у кого? У женщины. У девушки высокий голос.
Так, например, в ансамблях фольклорных: высокие голоса поют девушки. А низкую партию ведут женщины. Ну, и по физиологии так. После родов меняется гормональное устройство, голоса часто понижаются.
“Мне 55 лет, я вот так разговариваю тонким голосом, и меня никто не слушает, а я начальник начальников, это катастрофа”. И когда я предлагаю посмотреть, ты берешь ответственность за то, чтобы перейти вот в эту возрастную категорию? Тогда голос начнет с тобой сотрудничать. Вот первый вопрос.
Или когда люди играют в светлых человечков: “Я вся такая светлая, лучики добра”. Но какой тогда грудной голос? Это же голос земли. Откуда он возьмется? Такая вечная Настенька из “Морозко”: люди добрые зовут меня Настенька, а мачеха змеей подколодной. Ну, такая прелесть. А вот это: “Хочу мужа, хочу богатство”. А откуда ему взяться? Ты тогда прими, что у тебя есть еще и такая часть житейская. Что в этом плохого, если мы соединим в себе Настеньку - про красивое и лирическое и «Дом мой полная чаша»? Тогда Настенька и Марфушенька - это один человек.
И если ученица хотя бы начинает присматриваться к этой информации, то дело начинает продвигаться. Я многократно наблюдала, когда мы начинаем распеваться, если мы только в “Настеньке”, то ниже первой октавы нам не опуститься. Если наконец-то санкционируется “Марфушка”, то откуда ни возьмись, добавляется еще чуть ли не октава.
Нина Рубштейн: Да, когда я к вам пришла, у меня было разрешенной около двух октав, насколько я помню. То есть там, где я справлялась с голосом. И мы с вами подняли на сколько-то и еще начали опускать сейчас. То есть диапазон увеличивается достаточно сильно.
Надин Ревозян: Да, но у вас изначально диапазон очень крутой, он совсем нестандартный, я вам говорила, что это практически Имы Сумак диапазон, очень большой. Это не значит, что это певческий рабочий диапазон, но вот на распевке можно услышать, что там наверху уже стратосфера начинается, и внизу очень серьезные низы. Дальше уже идёт работа, как я вокально могу туда слово положить, как я могу петь на этой природе, применить это в песне. Для Имы Сумак писались песни, где она улетала в стратосферу и ныряла в глубины. Потому что обычно песни, особенно эстрадные, октава-полторы - это стандарт такой.
Нина Рубштейн: Да, но мне скучно такие песни петь, и это так было всегда.
Я, видимо, чувствовала, что это слишком мало для меня. Мне всегда интересно сложные с такими перепадами, переходами мелодии, где можно и внизу, и наверху еще 48 разных выкрутасов.
И когда мы с вами встретились, и мы начали это открывать, для меня это стало как глотком свежего воздуха - что есть огромный потенциал, который я еще не осваивала, и мне очень интересно его освоить.
Меня периодически спрашивают: “Нина, ты собираешься выступать, концерты делать?” Я совершенно не собираюсь, потому что я пою не для заработка. И в принципе у меня такой задачи нет. Я пою, во-первых, для себя, а во-вторых, я вижу, как голос мой влияет на людей, что-то там прочищается в сердце. Для многих людей это возможность, раскрывая диапазон свой, раскрывая голос, проявить очень важное влияние на других людей в хорошем смысле этого слова.
Как вам кажется, что это дает, когда мы для людей поем?
Если взять некоторых наших певцов, они явно очищающее влияние создают на людей. Наши самые большие вот эти замечательные голоса.
Надин Ревозян: Голос, как я уже сказала, это такая вибрационная божественная структура, я даже не знаю как его назвать. Потому что просто как физиологию я его давно не рассматриваю. Голос раньше воспринимался, как я уже вначале сказала, как инструмент самоладки, правки, настройки себя на гармоничный лад.
Представьте, что всё, что живое, деревья, птицы, рыбы, люди - всё вибрационная ниточка такая, как струна. И у нас получаются такие огромные мировые гусли. Если ты выпадаешь, твоя струна расстроилась, ты уже в гармонии не звучишь, соответственно ты не ощущаешь что: “Я вот в этом во всем есть”.
И голос до последнего - он держится, даже если мы уже давно ушли в буфет, а он все еще на сцене. Он будет до последнего сохранять вот эту божественную биологическую вибрационную гармонию.
Поэтому, даже если личность певцов деградирует и мы знаем об их личности в жизни, что “Боже ж мой”, то в данном случае гений и злодейство совместимы до определенного момента. Потому что голос - это божественная часть. Для меня голос и душа - это почти идентичное понятие. То, что люди творят после концерта - это уже проявление эго-персоны.
Другое дело, что когда мы поем для себя, люди говорят о том, что это их очень вдохновляет, ладит, поднимает на уровень, где мы встречаемся с собственной душой.
Это трепет. Ведь в старину слова “вибрации” не было. Называлось это “слушать ветра” или “трепет”. Осталось это слово, да ведь его ничем не заменить, не найти синоним. Душа на крылышках. Поднятие через пение в это состояние трепетной души. В этом состоянии я начинаю чувствовать, что я есть не просто столько-то лет тетенька, а творящая, душа, которая чувствует связь всего со всем, и появляется вот это ощущение благодати, вспоминаем, зачем вообще, кто я, зачем я? Не только чтобы пойти на работу, колбасы потом поесть и как-то поговорить ни о чем. А основное - это состояние через голос. Мы все время имеем возможность, скажем так, восстанавливать состояние творения. Я - человек творящий.
И тогда я начинаю ощущать: “Господи, я тебя не подвожу”. И тогда мы опять ныряем в это мировоззрение старины, следующая фаза, следующий шаг - “я есть часть всего, всё есть единое, скажи мне, Господи, чем я тебе пригожусь здесь? Для чего я здесь? Чем я могу быть тебе полезным?” Мы все время через такое пение восстанавливаем смысловую систему: кто я, кто ты, а что это все, зачем это все. И из концепции борьбы, доказательств мы переходим в состояние гармоничного служения, созидания чего-то еще, что бы пошло всем на благо. Очень простая схема на самом деле, но насколько она трудна на данный момент, если ее взять вот так и приложить.
Но тем не менее, у меня ощущение, что надо прикладывать.
Нина Рубштейн: Иначе мы не выживем, мне кажется
Надин Ревозян: Вот в этом обществе потребления, конкуренции, выпрыгивания из трусов через соцсети - Я. Я. Я Ну, дальше что? Ну, ты - и ты, молодец. Тебе медаль? Тебе мешок денег? И что? А дальше ничего, дальше такая пустота, и это не священная пустота бытия, начинаются депрессии, кризисы. Я вот так убивался всю жизнь и сижу теперь в этой пустоте, сам себя надул.
Бесконечное движение к созиданию, к творению и благодать от того, что я все время ощущаю в этом творении, что я из Бога сделана. А это значит у меня есть отец в такой фигуре. Я это чувствую. Не просто - “мы Бог”, а у нас есть Бог.
Если я не чувствую, а только знаю об этом, это никак не решает мои вопросы. Только через вот это чувствование я могу знать внутренним знанием.
Нина Рубштейн: И тогда, когда мы для людей поем…
Надин Ревозян: …тогда мы и звучим этим, и у них появляется отклик внутренний.
Нина Рубштейн: Резонанс.
Надин Ревозян: Да, резонанс, совершенно верно. И тогда их спящие годами внутренние птически: “Ой-ой-ой, и даже пень, весенний день, березка…” И всегда я наблюдаю на своих концертах класса вот этот эффект и говорю ученикам, как победить страх сцены.
Если вы идете из эго-персоны “как на меня посмотрят? А понравлюсь ли я? А вообще, как я потом переживу, если я три ноты забыла и пять слов не спела? А я покроюсь этим липким стыдом и ужасом и вообще не переживу?”, - если я иду из этого, то лучше вообще не ходить, потому что потом с ума сойдешь это все переживать. Если же я иду из понимания, что я иду вот с такой миссией, пусть она не глобальная, хотя мне кажется, она глобальна на самом деле в наше время. Любой человек, который дерзнет вынести вот этот трепет своей души… А ему самому, вы знаете, это тяжело, потому что мы же только-только открылись сами вот в этом чувстве, первые шаги, начинаешь звучать, всё трясётся, слёзы ручьями. И ведь у меня так с каждой песней. Это может три месяца уйти, полгода, потом вроде всё угомонилось, начинаешь петь - опять двадцать пять. Потому, что настолько сложно размораживаться. И когда мы еще размораживаемся, но уже выходим и говорим: “Люди, вы знаете - можно размораживаться!” Это - миссия.
Нина Рубштейн: Когда я сама размораживаюсь и даю возможность другим почувствовать, что они тоже могут разморозиться.
Надин Ревозян: Что есть такая дверь, есть такая возможность. И она не там, куда мы привыкли ходить, в вечную эту даль, где какие-то красивые огоньки горят. Вот она сбоку. Вот такая страшненькая, с оторванной ручкой.
Вот толкай. Она вообще все время рядом. Толкай и заходи.
Кто-то немножко увидит ее боковым зрением. Кто-то развернется, а кто-то толкнет, а кто-то войдет. Разве это не достойно? Такой миссии человека - выходить с этим к людям.
Нина Рубштейн: Можно сколько угодно словами пытаться в этом смысле человека разбудить, и они могут абсолютно не дойти.
Есть еще такая тенденция: когда слова, которые до сердца стучатся, начинают пересказывать, они абсолютно теряют свою энергетику, ценность. Особенно, когда их пересказывают люди, которые их не чувствуют. Как хорошо, что нельзя так пересказать Достоевского или Толстого. Голос невозможно пересказать. Он обладает индивидуальной энергетикой.
Надин Ревозян: Да, как отпечатки пальцев уникальные.
Нина Рубштейн: Да, и в этом смысле он будет работать, несмотря ни на какие преграды ума, несмотря ни на какие преграды скепсиса.
Надин Ревозян: Да, да, да, я много раз сталкивалась. Я пишу заговорные песни, назвала их так и не нашла кого-то другого подходящего названия. Трансформационные песни, которые в процессе звучания слова, образа и звука пробуждают в нас вот эти генные коды - как можно начать себя снова восстанавливать в целое. Когда приглашают выступить на концерты, и у меня там минут 40, допустим, и я понимала, что если я выйду и сразу запою, то это настолько непонятно из этого состояния, о котором я говорю, состояния ума, что это вызывает отторжение. Сразу. Поэтому я начинала объяснять - выжимку из того, о чем мы с вами сегодня разговаривали. Что есть голос, как он работает, как работали старые ритуалы, обряды, зачем.
Мне надо было уложиться очень компактно в 10 минут, но люди кивали головами потому что ум соглашается: это знание, это полезно: это традиции старины, надо запоминать, это хорошо. И вот пока они вот в этой настройке, я начинала звучать. И обычно на первую песню я наблюдала вот эту гамму чувств, которые я видела сначала. Там ужас, там слезы градом.
Это как раз переключение вот с этого механизма логики, ума, недоверия и контроля, буквально обрушение в чувство, интуицию, тело. И мне одна женщина говорит: “Ну, Надин, так нельзя, я же прямо обрушилась, то есть я не была готова”.
Я даже первое время испытывала неудобство, думала: “Надо же я человека так вот обрушила”. А потом думаю: а как еще? Можно неделю сидеть и об этом разговаривать. Человек с уровня логики и ума не выйдет все равно.
Мы привыкли, это комфортно и безопасно, главное - галочку поставили, что мы духовно развиваемся, мы не глупые. Вклад делаем регулярно, мы хорошие, все отлично.
Нина Рубштейн: Ходим на психотерапию, изучаем восточные практики.
Надин Ревозян: Да, и мы все светлые человечки. Ничего это не меняет, поэтому обрушение во время звука. Ну, и поскольку я уже это делаю с пониманием зачем, то есть я не специально людей пытаюсь поставить в такое положение, а это именно необходимо, это прыжок, буквально, в бездну. И когда немножко тебя так толкнули, ты падаешь, и потом ты ощущаешь, что, Боже, я же лечу! Оказывается, у меня есть опция лететь.
Нина Рубштейн: Спасибо большое. Вдохновляюще.
Надин Ревозян: Не с каждым удается поговорить, потому что даже интервьюеры часто, подходя вот к этому рубежу, где можно уже нырнуть, система алармит и говорит: “не надо, сейчас эта тетенька утащит тебя в Марианскую впадину. Не надо, у нас нет акваланга”. А с вами легко туда нырять. Я получаю удовольствие.