В чем сила русского кино?
За 130 лет своего существования кинематограф дважды становился важнейшим из искусств, достигая немыслимых высот - в 20-е и в 60-е годы прошлого века. И оба раза самые верхние места на этих вершинах занимали русские кинематографисты.
Никто и никогда в мире (включая донельзя самовлюбленную американскую киноиндустрию) не оспаривал тот очевидный факт, что лучшие режиссеры 20-х годов - это Кулешов, Эйзенштейн, Пудовкин, Довженко, Дзига Вертов (и еще десятка три не менее громких имен). А лучшие режиссеры 60-х - это Ромм, Козинцев, Тарковский, Хуциев, Бондарчук, Калатозов, Данелия, Рязанов (и еще десятка три не менее громких имен). Это и есть вершины мирового кинематографа, наряду с французской «новой волной», итальянским неореализмом и американскими «независимыми».
Да в последние тридцать лет нашей индустрии, которые принято ругать, были и Кожушаная и Луцик с Саморядовым, и Серебренников и Быков и братья Котты (и еще десятка три не менее громких имен).
Напомню, русское кино практически всегда существовало в режиме жесточайшей цензуры - до революции церковной, после революции партийной, после распада СССР - либеральной.
Действие равно противодействию. Главным KPI русского кинематографа стала правда. В Европе и США люди приходили в кино за сказкой, за сладким обманом. Наши зрители шли в кино за правдой. Да, иногда эта правда протаскивалась в пропагандистское кино, что называется, контрабандой. Но запрос на эту правду был настолько велик, что авторы не могли не отвечать на этот запрос - зритель просто отказывался смотреть кино откровенно лживое.
В итоге даже пропаганда не просто пропагандировала какие-то идеи, а честно рассказывала честную историю про людей, которые пропагандировали какие-то идеи. Дьявольская разница!
Да, русское кино почти всегда уступало западному кинематографу в технических средствах производства. Слабая осветительная техника, некачественная оптика, не лучший грим, костюмы и декорации. Но именно это и заставляло наших авторов действовать изощренно и изобретательно, да так, что даже мастера голливудских спецэффектов дивились на нашу «Планету бурь» или «Отроков во вселенной» - как вы вообще это сняли, это ведь физически невозможно?
Это для вас невозможно, а для большевиков нет такого слова.
Потому что главная сила нашего кино - не в количестве, а в качестве. Не в голливудских бюджетах, а в той уникальной «нервной системе», что сложилась в лучших наших фильмах. Это то, что невозможно не почувствовать, но так трудно описать, так трудно поймать.
Ну давайте попробуем найти, нащупать этот код.
Первое, что бросается в глаза, стоит увидеть хотя бы один кадр любого хорошего фильма от Кулешова до Быкова - это правда пространства и состояния. Мир внутри героя и мир вокруг его.
Наш климат - уже сам по себе кинематографическое событие. Погода - отдельный персонаж со своим характером. Холод, слякоть, туман, бесконечная осень, палящее лето в глухой деревне - когда от экрана буквально пахнет горячей сосновой смолой. Герой в таком пространстве обнажается. От такого пространства нельзя спрятаться. Ты в нем всегда голый между жизнью и смертью.
Бесконечный горизонт, который тянется от степей в «Андрее Рублеве» до дороги в «Диком поле» или заснеженных пустырей в «Левиафане». Это пространство, в котором ты или растворяешься навсегда, как герой «Юрьева дня», или находишь способ быть ему соразмерным, как герой «Урги».
Поразительно, что при таких масштабах наше кино всегда удивительно детализировано. Скрип половицы, звук закипающего чайника, фактура облупленной штукатурки, специфический свет в подъезде. Шрам на лице, носок с американским флагом, стакан в подстаканнике. Вещи здесь не «играют», они живут. Этот мир чувствуешь кожей. Наше кино - никогда не «просто картинка». Это мир, в котором живет душа.
Теперь что касается собственно историй.
Голливуд отвечает на вопрос «Что мне делать?». Французское кино: «Как мне чувствовать?». Наше кино всегда копает на полный штык: «Ради чего, во имя чего мне существовать?»
Наш протагонист почти всегда философ, который вынужден действовать. Это не Джеймс Бонд. Это сирота-диверсант из «Иванова детства» или учительница из «Истории Аси Клячиной…». Его задача не победить злодея, а победить зло - прежде всего в себе самом, причем в ситуации предельного, смертельного, непосильного выбора, как в «Восхождении».
Арка нашего героя - не «от нуля к единице», а от отчаяния к осознанию бездны и ее стоическому принятию.
Этика в нашем кино всегда выше эстетики. В основе конфликта почти всегда лежит нравственный выбор, а не тактический. Выжить, но предать или умереть, но сохранить достоинство? Пройти мимо или вступиться? Промолчать или сказать? Проклятыми вопросами русской литературы теперь задаются киногерои. Нам никогда не было интересно кино, в котором приз - миллион и блондинка. Для нас это слишком мелко, Хоботов.
Что же касается комедий…
Лучшее наше комедийное кино (Гайдай, Рязанов, Данелия - и Хлебников, Богатырев, Радда Новикова) - это гениальная адаптация к той самой зыбкой и одновременно шершавой, убийственной реальности.
Вспомните Афоню. Наши герои не шутят - они выживают с помощью иронии в абсурдном мире. Мы смеемся, потому что иначе заплачем. И в этом смехе - огромная сила сопротивления унынию. Хотели этот юмор купить - да только его не купишь. Хотели его убить - но юмор показывал кукиш.
Наша комедия - это подпольное сопротивление душевной спячке. Такое кино не развлекает, а будит, царапает, задает те же самые неудобные вопросам, которые в обычной жизни мы предпочитаем обходить.
Ну и, наконец, наша метафизика. При всем уважении, этого нет ни у кого. Даже Феллини, Бунюэль, Антониони - это гениальное кино, но это кино почти всегда телесное. Русское кино метафизично по своей природе. Оно просто не умеет быть другим.
Даже наши телеситкомы и детективы умеют ошарашить неожиданной глубиной. Даже в детских «Смешариках» у нас размах проблематики - от Ветхого завета до Аристотеля. Без Кузинатры не разобраться.
В самом обыденном мы видим отблеск вечного. У нас даже газетная карикатура следует иконописной традиции, что же говорить о кино, которое всегда смотрит сквозь реальность.
На уровне сюжета для западной традиции страдание - то, что нужно устранить. Для нас страдание - необходимый инструмент катарсиса. Герой никогда не бежит от боли, а проходит сквозь нее, чтобы измениться. Это не мазохизм, это алхимия души. Наш хэппи-энд - прорыв к свету, даже через гибель.
Ну и наконец, наше кино редко бывает про индивидуалиста-одиночку. Оно всегда про связь (разорванную или сохраненную) с обществом, семьей, историей, землей. Даже отшельник у нас всегда блюдет свое одиночество ради мира, ради других, никогда не ради себя.
Наше кино - никогда не про меня, но всегда про нас.
Русское кино принято ругать. Как так получилось, кто это сделал, зачем и на чьи деньги - об этом как-нибудь в другой раз и в другом месте.
Этот глубокий, болезненный, медленный, рефлексирующий, метафизический подход всегда проигрывает в зрелищности, динамике, развлекательности. Он требует от зрителя сотворчества, душевных усилий. Наше кино нельзя «смотреть краем глаза». Его нельзя продать как зрелище под попкорн.
Но почему-то его смотрели, смотрят и будут смотреть.
Как говорят спортсмены, счет на табло.
...
|
Автор статьи: Александр Молчанов, драматург, сценарист, сценарный консультант и преподаватель сценарного мастерства, основатель Первой российской онлайн-киношколы |