Когда взросление не случается
Когда клиент на приеме психолога впервые позволяет себе заплакать так, как не плакал с детства, что-то в терапевтическом пространстве меняется, и не всегда в ту сторону, которую многие предполагают. Человек обнаруживает в себе переживания, которые долгое время были недоступны: беспомощность, страх, острую потребность в защите. Найденное настолько ценно после многих лет психологической замороженности, что двигаться дальше незачем: здесь тепло, здесь можно быть уязвимым, здесь наконец разрешены переживания, прежде запрещённые. И тогда личная терапия или терапевтическая группа становится средой, в которой это состояние можно удерживать годами.
Я называю это остановленным взрослением и вижу в нём риск, который профессиональное сообщество большей частью обходит стороной.
Концепция «внутреннего ребёнка» дала практике многое. Она позволила говорить о ранних переживаниях без стыда, работать с травмами. Но у любого рабочего инструмента есть предел применимости, и у этой концепции он наступает там, где метафора из описания состояния превращается в описание устройства личности.
«Внутренний ребёнок» в его нынешнем массовом употреблении подразумевает, что некая часть человека навсегда остаётся детской. Эта часть живёт внутри взрослого, требует заботы, должна быть услышана, принята, защищена. Реально, мы знаем, что у личности нет частей, это умозрительный образ, который используется для удобства психологической работы. Этот образ работает, пока описывает состояние человека, у которого остановилось психоэмоциональное развитие вследствие травмы или дефицита адекватной среды. Он описывает промежуточную точку развития. У зрелой личности границ между частями нет. Взрослая личность неделима.
По моему опыту, клиническому и супервизорскому, взрослый человек, прошедший терапевтическую работу до конца, становится целостным, целым. Граница между «детской частью» и остальной личностью стирается: прежде изолированный аффект интегрируется в общую структуру опыта.
Человек приходит в терапию с подавленными переживаниями: страхом, стыдом, горем, яростью, тоской по близости. Эти переживания заморожены, потому что в тот момент, когда они возникли, у человека не было ни среды, которая могла бы их выдержать, ни внутренних структур, чтобы с ними справиться, ни способов трансформировать переживания в созидательные действия, которые помогли бы ему улучшить свою жизнь и избежать повторения травмирующих эпизодов. Ребёнок в ситуации, которая превышает его возможности, делает то, что может: он вытесняет переживания и продолжает функционировать.
Терапия создаёт условия, в которых это переживание становится доступным для интеграции и дальнейшей психологической трансформации. Человек впервые позволяет себе почувствовать то, что тогда почувствовать было невозможно. Это переломный момент, но работа на нём не заканчивается.
Завершение наступает тогда, когда переживание встроено в более широкий контекст понимания. Человек не только чувствует то, что чувствовал когда-то беспомощный ребёнок: он понимает, откуда это взялось, что это значит, как это связано с тем, что происходит с ним сейчас. Он выстраивает картину реальности, в которой больше связей и уровней, в которой прошлое и настоящее соединены. Тогда аффект перестаёт быть изолированным куском опыта, принадлежащим «детской части», становится частью непрерывной личной истории и топливом для развития.
Это я и называю взрослением в терапевтическом смысле: чувства интегрируются и трансформируются.
Разница между человеком, который остановился на полпути, и тем, кто прошёл работу до конца, отчётливее всего видна в момент трудности.
Ребёнок в тяжёлых обстоятельствах чувствует себя беспомощным и беззащитным, и это реакция, соразмерная обстоятельствам, потому что ребёнок зависит от того, есть ли рядом взрослый, который его защитит. Взрослый, не прошедший этот путь трансформации, фактически, только по паспорту взрослый.
Взрослый же психологически, а не только номинально, в тех же обстоятельствах может печалиться и скорбеть соразмерно потере, может разделить тяжесть происходящего с кем-то близким и знает, что у него есть ресурсы справиться. Он умеет себя защитить, способен искать выход и находить его или, если выхода нет, принимать обстоятельства, выдерживая напряжение и находя способы адаптации.
Различие в том, что стоит за переживанием: беспомощность или способность действовать, зависимость от чужого спасения или опора на собственные ресурсы. Взрослый чувствует столь же остро, а нередко острее: чувства ему незачем обходить стороной.
Человек, застрявший в «детской части», воспроизводит детскую реакцию, потому что его аффект так и не был интегрирован в более взрослую структуру опыта. Он чувствует так же остро, как чувствовал когда-то, и это переживание остаётся изолированным: контекст понимания, который превращает его в опыт и опыт в ресурс, ещё не выстроен.
В разговоре о зрелости часто возникает такой образ: человек, которого не задевают обстоятельства, который стоит над чужой болью и собственными потерями. Это заморозка, только покрытая льдом превосходства вместо льда беспомощности, и она скрывает тот же страх встречи с реальностью, выраженный через отстранение.
Зрелость в способности справляться с трудностями, какими бы они ни были, и источник этой способности - это выросшие внутренние структуры: они позволяют трудность выдержать, осмыслить и продолжить движение. Потеря вызывает скорбь, смертельная опасность - размышление о прожитом, несправедливость - действие или принятие невозможности действия, которое он выдерживает.
Почему это важно именно в сегодняшнем контексте.
Несколько десятилетий относительного благополучия создали в массовом сознании иллюзию: мир безопасен в основе своей, справедливость существует как действующий принцип, а трудности являются исключениями из нормы, которые устраняются при достаточных усилиях. Психотерапия, развивавшаяся в этом контексте, нередко обслуживала эту иллюзию, предлагая людям способы чувствовать себя лучше и оставляя в стороне саму способность выдерживать реальность.
Реальность, с которой мы столкнулись в последние годы, требует от человека способности выдерживать неопределённость, действовать в условиях угрозы, сохранять ориентиры, когда привычные смыслы разрушены. В ней угроза и неопределённость являются постоянным условием, а стабильность требует усилий. Человек, застрявший в «детской части», встречает эти требования реакцией ребёнка: ищет того, кто придёт и спасёт, или разрушается от ощущения, что спасителя нет. У человека, прошедшего взросление, есть ресурс не только выжить, но и продолжать настаивать на том, что считает важным, собственным примером, собственной практикой, собственным выбором каждый день. И поддерживает в этом окружающих.
Работа с ранними переживаниями необходима, потому что заморозка блокирует развитие. Доступ к переживанию открывает возможность интеграции.
Однако, терапия, которая останавливается на разморозке и не ведёт человека к интеграции и усложнению картины мира, не решает большую задачу. Она возвращает человеку чувствительность, и это ценно. Полнота требует большего: способности чувствовать и действовать одновременно, встречать жизнь такой, какая она есть и при этом оставаться собой.
...
|
Автор статьи: Нина Рубштейн, психолог, гештальт-терапевт, супервизор, преподаватель психологии, ректор Новой Русской Школы психологии, главный редактор интернет-журнала «Русская психология» |